Еженедельная авторская колонка;
Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш»
Эксклюзивно для канала «Два Майора»;
Часть 36
Мы начали собираться на боевую задачу ближе к полуночи. В воздухе висела та особая, тяжелая тишина, которая бывает перед бурей. Никто не шутил, не перебрасывался привычными фразами. Все понимали. Понимали, что кто-то из нас не вернется. Это чувство было осязаемым, оно давило на грудь, мешало дышать. Мы сидели в разрушенном подвале при тусклом свете фонарика и забивали магазины. Пальцы двигались автоматически, вставляя патрон за патроном, щелкая металлом о металл. Я смотрел на свои руки, на эти маленькие патроны, и думал о том, что каждый из них может оборвать чью-то жизнь. Или мою. Мы устали. Не просто физически — та усталость была привычной, почти родной. Мы устали от смертей. От того, что каждый раз, уезжая, мы прощаемся, зная, что прощание может стать последним. Ранним утром должны были уезжать на позицию. Часов в пять, когда небо только начнет сереть. До этого оставалось несколько часов.
Поздно вечером мы с Митяем не сговариваясь, подошли к командиру. Он сидел на ящике, изучая карту, лицо его было серым, глаза ввалились. «Товарищ командир, отпустите до церкви. Она тут рядом, за оврагом. На час», — сказал я. Командир поднял глаза, посмотрел на нас долгим, тяжелым взглядом. Ничего не спросил, только кивнул. «Возвращайтесь», — коротко бросил он.
Церковь была разрушена. Еще с первых обстрелов, видимо, когда поселок только начали бомбить. Колокольни не было, стены местами обрушились, крыша провалилась внутрь. Мы перешагнули через порог, где когда-то была дверь, и оказались в огромном, темном зале. Единственным источником света была луна. Ее бледный свет пробивался через огромную дыру в куполе и лежал на полу мутным, призрачным пятном. Внутри царил хаос. Сломанные балки, груды битого кирпича, слой пыли и грязи, перемешанной с гарью. Мы стали бродить по этому запустению, разгребая ногами мусор. Под одной из тяжелых деревянных балок я заметил уголок доски. Мы с Митяем приподняли ее и увидели икону. Старую, потемневшую от времени, покрытую толстым слоем пыли. Лик едва угадывался, а сама доска была исцарапана и побита осколками. Я бережно достал ее, сдул пыль, поставил на обломок алтаря. Она стояла криво, но это было неважно.
Мы продолжили осматривать церковь. В углу, заваленный щепой и битым стеклом, обнаружился старый, массивный ящик. Он был заперт на ржавый замок. Мы попытались открыть его, поддели ножом, но замок не поддавался. Митяй, недолго думая, размахнулся прикладом и разломал крышку. Внутри, в беспорядке, лежали свечи. Обычные, восковые свечи, потрескавшиеся, покрытые налетом времени. Мы переглянулись. Честно говоря, я не знал, что ожидал найти. Может, ничего. Но свечи были здесь. Мы взяли их, поставили на обломок алтаря рядом с иконой. Зажгли одну за другой.
— За парней, — тихо сказал Митяй.
Вдруг из-за спины, из темноты, раздался голос. Низкий, спокойный, негромкий.
— Не пугайтесь, сынки. Я здесь уже давно.
Из-за обломанной колонны вышел старик. Высокий, худой, в длинной черной рясе, изрядно потрепанной и запыленной. Он смотрел на нас, на свечи, на икону.
— Мы не хотели, Отец, ящик разломали. Простите, — начал я, чувствуя себя неловко.
Он покачал головой.
— Не переживайте за ящик. Я должен был оставить его открытым. Но отсюда украли абсолютно все. Все, что можно было унести, унесли. Свечи и иконы — единственное, что осталось.
Он подошел ближе, посмотрел на наши лица, на грязные разгрузки, на автоматы, висящие на плечах.
— Знаю, куда вы идете. Сердце болит за каждого.
— Мы завтра утром, Отец. — тихо сказал Митяй, опустив глаза.
Батюшка молчал долго, потом подошел к алтарю, поправил икону, чтобы она стояла ровнее.
— Вы — наша надежда. Я каждый день молюсь за вас. За каждого солдата, кто здесь, на этой земле, защищает нас. Господь видит ваши сердца. Видит, что вы не зло несете, а защиту. И как бы ни было тяжело, знайте: здесь, в этом месте, о вас молятся.
