"Моя любушная Ненуся!
Вот уже три дня, как я тебе опять не мог написать. Но на этот раз причины
необычные. Мало того, что мы в движении, так то, что я пережил за последние
три дня, не поддается никакому описанию. За три с половиной года войны я
видел много ужасов и кошмаров, но то, что я лично видел в Освенциме, этого
нельзя было себе представить даже при самой невероятной фантазии.
Представь себе город, вокруг которого устроено 9 лагерей, в которых в среднем
60-80 тыс. народа со всех стран мира. Но туда достаточно зайти, не только там
быть, и увидеть этих людей, чтобы лишиться рассудка. Здесь было четыре печи
(крематорий), в которых ежедневно сжигали по 15-25 тыс. человек.
В дни
наибольшей загрузки, когда в печах не успевали сжигать людей, их сжигали в
таких специальных цементных ямах, куда людей бросали живыми. В этих ямах
сжигали по 15 тыс. человек. Людей привозили сюда якобы для санобработки,
раздевали и вводили в такие подвалы, расположенные над печами, там все было
устроено, как в душевой. Когда же подвал заполнялся от 1500 до 2500 чел.,
закрывалась дверь и туда пускали газы.
Через 10-15 мин. умерщвленных людей
подавали наверх, где и сжигали в печах. При этом эти изверги рода
человеческого заставляли сжигать свои жертвы из числа обреченных на смерть.
Больше того – отца заставляли сжигать своих детей; сына – родителей, а потом
и самих исполнителей сжигали.
Еще сейчас там картина потрясающая. Везде
валяется столько трупов, что я тебе передать не могу. Входил в барак, где
лежит в ряд 400 живых трупов. Эти люди лежат несколько дней, и никто к ним
даже не входил. Никто им не давал ни есть, ни пить, и они лежали и ждали
своей мучительной кончины. Можешь себе представить, какой вой они
подняли, увидев живых людей, в которых они сразу почувствовали своих
спасителей.
Сейчас развернут там госпиталь (наш), туда уже свезли 4000
чел[овек], но это только капля в море. А если бы ты видела, что делалось с
людьми, когда они увидели хлеб, они ноги целовали, они выли (буквально
выли, а не плакали) как безумные.
В лагере имеется детский барак. Когда мы
зашли туда, мои нервы больше не выдержали, у меня сперло дыхание, и слезы
меня начали душить. Туда свели еврейских детей разных возрастов
(близнецов). На них, как на кроликах, производили какие-то эксперименты. Я
видел парня лет 14, которому с какой-то «научной» целью впрыснули в вену
керосин. Потом у него вырезали кусок тела и послали в Берлин в лабораторию,
ему же вставили другой кусок тела. Сейчас он лежит в госпитале весь в
глубоких гниющих язвах и ничего с ним сделать нельзя.
По лагерю ходит
красавица-девушка, молодая, но умалишенная. Я вообще поражаюсь, как эти
люди, которых мы видели, не сошли с ума все. Да, если до сих пор мы
освобождали лагеря смерти, то Освенцим можно по праву назвать «Город
поголовного массового истребления невинного народа».
До 15 миллионов*
чел[овек] они здесь истребили.
Ненуся, радуночная моя! Может, я не должен был тебе писать этого, но,
поверь, я не могу не поделиться с тобой.
Четвертый день, как не ем, спать не
могу. Я даже смеяться перестал. Я серьезно заболел. Как жаль, что я не
обладаю даром слова и не владею пером. А то бы я все то, что видел, описал бы
в печать, чтобы все читали, чтобы все знали, что такое немец, ибо до сих пор
мы еще, оказывается, по-настоящему не изучили этих двуногих зверей.
Теперь
я только убедился, как бледно описывают в печати наши репортеры все ужасы
и кошмары, чинимые немецкими зверями. Ведь если описать простыми
словами то, что я видел, так люди бы, читая, рыдали.
Любушка! Ежеминутно я тебя вспоминал. Теперь мы сталкиваемся с
французами, англичанами, немцами, итальянцами, да чего перечислять, со
всеми народами Европы. Как бы мне нужна была твоя светлая дурная голова (а
уже при голове я украдкой прижался бы и к губам). Вот видишь, с тобой
поговорил и немного легче стало, даже начал хохмить.
