Еженедельная авторская колонка;
Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш»
Эксклюзивно для канала «Два Майора»;
Часть 51
Когда появилась возможность выкатиться с позиции, я почувствовал, как внутри меня разливается странная, почти болезненная пустота, потому что я должен был уехать, а Митяй и остальные ребята оставались здесь, чтобы идти дальше, в тот самый накат, о котором командир говорил. Меня отправили в тыл, в тот самый небольшой город, где мы когда-то видели дедушку с собакой, где на рынке косились на нас незнакомые лица, а мы в ответ улыбались и не знали, кому из них можно верить, а кто через несколько часов передаст врагу координаты наших расположений. Я вернулся в здание школы, которое теперь казалось мне почти родным, хотя стены его все так же пахли сыростью и гарью, а стекла были забиты фанерой, и в коридорах валялись пустые гильзы. Я был вымотан до такой степени, что каждый шаг давался с трудом, и когда я опустился на знакомый матрас в бывшем учительском кабинете, меня просто вырубило, и я провалился в тяжелый, беспокойный сон без сновидений, просыпаясь только от того, что где-то далеко снова ухали взрывы.
Парни отправились дальше, в накат, и я знал, что они пойдут на ту самую деревню, которую мы видели с опушки леса, ту, что лежала в низине и казалась такой тихой и безжизненной, но мы знали, что за каждым окном там может быть засада, а за каждым забором — минометный расчет. Уже к вечеру следующего дня в школу начали поступать первые новости, и они были одна страшнее другой, потому что кто-то из наших уже погиб, кто-то был тяжело ранен, и я, слыша эти обрывки разговоров, чувствовал, как сердце сжимается от страха за Митяя, ведь он был там, вместе со всеми, и я не знал, жив ли он, не ранен ли, не лежит ли сейчас в какой-нибудь воронке с открытыми глазами, пока я здесь, в относительной безопасности, пью воду из бутылки и не могу ничего сделать, чтобы помочь ему. Узнал я о нем от парней, которые выкатились к нам в школу — она стала перевалочным пунктом, откуда мы отправляли раненых в госпиталь и на эвакуацию, куда стекалась информация с передовой, и где каждый час кто-то приходил, чтобы перевести дух, получить новую партию боеприпасов или просто сказать нам, что там, наверху, происходит.
Я встретил этих парней в коридоре, когда они, тяжело дыша и опираясь друг на друга, зашли в здание, и один из них, молодой, с перевязанным предплечьем, которое было пробито осколком насквозь, рассказал мне, что Митяй жив, что он цел и даже не ранен, но что хохлы систематически начали поливать их позиции артиллерией, что снаряды ложатся плотно, методично, как будто у них там сидит корректировщик, который видит каждый шаг наших бойцов. Я выдохнул с таким облегчением, что у меня закружилась голова, но внутри меня тут же поселилась другая тревога, потому что я знал, что долго так продолжаться не может, и что каждый следующий день, каждый следующий час может стать последним для кого-то из них.
Мы стали биться за следующую деревню, ту самую, что лежала за открытым полем длиной в три километра, и я, стоя у карты в школьном кабинете, пытался представить, как это — идти по абсолютно ровной местности, без единого укрытия, под прицельными выстрелами, под минометным огнем, и понимал, что это настоящее безумие, и что каждый, кто пытается пройти эти три километра, рискует жизнью каждую секунду. Каждый вечер через нас проезжали мотострелки, грязные, уставшие, с пустыми глазами, и они рассказывали, что три раза в день пытались штурмовать это село, но все было безуспешным, потому что их встречали плотным огнем, и им приходилось откатываться назад, оставляя на поле убитых и раненых, и я видел их лица, и в них читалось то же отчаяние, что и у меня, когда я стоял в подвале и не мог помочь тем, кто умирал у меня на руках. Три километра открытого поля, простреливаемого насквозь, стали непреодолимой преградой, и каждый день, когда заходило солнце, я смотрел в ту сторону и молился, чтобы Митяй и остальные ребята дожили до утра.
