Еженедельная авторская колонка;
Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш»
Эксклюзивно для канала «Два Майора»;
Часть 68
Мы выбрались из трубы, когда серость стала достаточно густой, чтобы различать предметы на расстоянии нескольких метров. Первое, что я увидел, выбравшись наружу, — это землю. Такой я её ещё не видел. Всё пространство вокруг дороги, куда мы бежали, куда падали, где искали укрытия, превратилось в сплошное поле воронок. Они были везде: большие и малые, глубокие и не очень, с рваными краями и обнажённой, вывернутой наизнанку землёй. Дорога, под которой мы провели ночь, была изрыта, асфальт вздыблен, как будто по нему прошлись гигантским плугом. Всё вокруг было покрыто слоем свежей, чёрной земли, смешанной с обломками кирпича, кусками металла, ветками. Деревья, которые росли вдоль дороги, стояли ободранные, с обломанными сучьями, некоторые были расщеплены пополам, и их верхушки валялись на земле, как отрубленные конечности. Лунный пейзаж — так это называют. Я стоял и смотрел на это, и в голове не укладывалось, как мы выжили. За ночь по этому участку прилетело, наверное, снарядов сто, а то и больше. Мы считали их, пока сидели в трубе, но сбились после третьего десятка. Они ложились рядом, вокруг, поверху, и только чудо или просто счастливое стечение обстоятельств сохранило нам жизнь.
Мы начали осматриваться, и почти сразу кто-то из парней, тот, что был ближе к кустам, окликнул нас. Он стоял на коленях, разгребая руками обломки веток, и когда мы подошли, я увидел то, что он нашёл. Это был украинский сухпай. Разорванная упаковка, несколько пакетов с едой, какие-то яркие обёртки, которые резко выделялись на фоне чёрной земли. Сухпай был свежий, его не было здесь раньше, когда мы бежали к трубе. Мы переглянулись. Никто не сказал ни слова, но все поняли. Они приходили. Они были здесь ночью, совсем рядом, и они не стали заглядывать в трубу. Они знали, что мы там, или догадывались, но не пошли. Потому что понимали: если начнут проверять трубу, мы откроем огонь, и бой будет жестоким, кровавым, с потерями с обеих сторон. Им это было не нужно. Они пришли обнулить нас, отработать по нам артиллерией, а потом уйти. И они ушли, оставив после себя этот сухпай, который теперь валялся у остатков сгоревших кустов.
Связи не было. Рация молчала, сколько мы её ни крутили, ни меняли частоты, ни пытались вызвать кого-то. Эфир был мёртвым. Мы были отрезаны от своих, одни, на изрытом снарядами поле, с пустыми магазинами и без возможности сообщить о себе. Командир собрал нас, и мы начали думать, что делать дальше. Идти напрямую к своим было рискованно: мы не знали, где противник, где его передовые позиции, где его разведгруппы, которые, судя по сухпаю, работали здесь совсем недавно. И тогда кто-то предложил: окопаться в посадке, которая была неподалёку. Это была та самая посадка, через которую ДРГ противника заходили к нам. Место было знакомое, мы знали его, знали подходы, знали, где можно укрыться. И если противник снова пойдёт через неё, мы встретим его там, на подготовленной позиции, а не на открытом поле.
Мы двинулись к посадке. Шли медленно, оглядываясь, вслушиваясь в тишину, которая казалась обманчивой. Под ногами хрустели обломки, земля была мягкой, податливой, изрытой воронками, и мы старались ступать по краям, чтобы не провалиться в какую-нибудь яму. Посадка встретила нас тишиной и тенью. Деревья здесь были старые, с толстыми стволами, и они давали хоть какую-то защиту. Мы выбрали место на небольшом возвышении, откуда просматривались подходы, и начали окапываться. Лопаты вгрызались в землю, и мы работали молча, каждый понимая, что от этого зависит наша жизнь. Где-то далеко, на пределе слышимости, снова ухала артиллерия, но здесь, в посадке, было тихо, и мы торопились, потому что знали: тишина не будет длиться долго.