Стоял я, граждане, чуть в стороне — как человек осторожный и жизнью уже слегка потрёпанный. Потому что знаю: где экономисты спорят, там простой человек потом расплачивается. Иногда — буквально.
А спор, надо сказать, был серьёзный. Не про селёдку и не про очередь в баню, а про вещь тонкую — цифровой рубль. С одной стороны — Михаил Хазин, с выражением лица, будто он уже видел будущее и ему оно не понравилось. С другой — Эльвира Набиуллина, спокойная, как врач, который уже поставил диагноз, но пока не говорит.
— Цифровой рубль, — говорит Хазин, — это, конечно, удобно. Как электрический стул: быстро, эффективно, без лишних движений.
Я тут, признаться, слегка поёжился.
— Это инструмент, — отвечает Набиуллина. — Он упрощает расчёты.
— Упрощает, — кивает он. — Особенно процесс исчезновения денег. Раньше хотя бы было видно, как они уходят. А теперь — раз, и нету. Как будто их и не было. Даже попрощаться не успел.
И тут я вспомнил свою зарплату.
— Деньги никуда не исчезают, — говорит она спокойно. — Они просто переходят в другую форму.
— Ага, — говорит Хазин. — В форму воспоминаний.
Я, между прочим, внутренне согласился. У меня уже есть такие формы. Несколько.
— Это вопрос доверия к системе, — продолжает она.
— Вот именно, — оживляется он. — К системе! А система — это, знаете ли, как здоровье. Пока есть — не замечаешь. А как пропало — сразу всё понятно.
Я тут невольно проверил карман. Кошелёк был на месте, но доверия, честно говоря, не прибавилось.
— Цифровой рубль даст прозрачность, — говорит она.
— Прозрачность? — переспрашивает Хазин. — Это чтобы я видел, как у меня ничего нет?
Тут я даже усмехнулся. Потому что прозрачность у меня уже есть — сквозь кошелёк свет проходит.
— Это контроль, — уточняет она.
— Вот! — говорит он. — Контроль — это уже ближе к телу. Только вопрос: кто кого контролирует?
Они замолчали на секунду. Такая пауза вышла, что даже ветер притих. Как будто тоже хотел понять, где его деньги.
Я стою, думаю: раньше всё было просто. Деньги есть — живёшь. Нет — тоже живёшь, но хуже. А теперь, выходит, деньги есть, но их как бы нет, а жить надо как будто они есть.
В конце Хазин говорит:
— Я не против прогресса. Я просто хочу, чтобы меня при нём не отменили.
А Набиуллина отвечает:
— Никто никого не отменяет. Всё сохраняется в системе.
И тут мне стало совсем не по себе. Потому что если я вдруг тоже «сохранюсь в системе», то хотелось бы хотя бы знать — где именно меня искать.
Постоял я ещё немного, посмотрел на этих серьёзных людей и пошёл домой. К старому кошельку. Он, конечно, пустой, но зато понятный. А с пониманием, граждане, в наше время — это уже почти капитал.
