Имеет ли право человек мечтать? Размышлизм №18. Часть третья
Вторая часть тут.
Ну, а теперь перейдем к разбору тезиса отца Филиппа в рамках православной догматики. Напомню его слова: «Мечтание с точки зрения православия является грехом, так как оно уводит человека из реальности в мир иллюзий, отвлекая от конкретных дел и духовного развития».
Путаница между «мечтанием-праздно» и «мечтанием-творческим». Отец Филипп бьет в ту же мишень, что и средневековые монахи, отрицавшие смех: он тоже «отвлекает от реальности». Но смех бывает глупым – а бывает умным (вспомним того же У.Эко). Так и мечтание. Если мечта – это бегство от мытья посуды – да, грех тунеядства. А если мечта архитектора о соборе, который он построит через 20 лет? Или мечта юноши о священстве, к которому он идет годами? Мечта бывает двигателем дела, а не его врагом.
Христианство полно мечтателей, изменивших мир. Апостол Павел мечтал дойти до Испании (Рим. 15:24) – не построил дом, не посадил дерево конкретно там, но мечтал. Христианские мученики мечтали о Небесном Иерусалиме – и это давало им силы выстоять в реальных пытках. Если мечта грех – тогда всякая эсхатология (учение о конце мира и будущем веке) становится подозрительной. Мечта о Царствии Божием – разве не главный двигатель христианского действия?
Строить дома, сажать деревья, воспитывать детей – но сначала их надо вообразить. «Пускай говорят дела» – красиво. Но каждое дело началось с мечты. Дом – с чертежа в голове архитектора. Дети – с мечты о семье. Дерево – с того, что кто-то представил себе тень от него через десять лет.
К.Маркс писал (первый том «Капитала» (глава 5, раздел «Процесс труда»): «Паук совершает операции, напоминающие операции ткача, и пчела постройкой своих вощёных ячеек посрамляет некоторых архитекторов-людей. Но и самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого начала отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил её в своей голове».
Реальность без предваряющей мечты – это механическая реакция, а не человеческая жизнь с образом и подобием Творца. А Бог, напомним, сначала вообразил мир – «В начале было Слово» (а слово – это результат мысли, а мысль – это следствие образа, того, что нечто воображено) и только потом создал.
Смех и мечта – это не бегство, а антропология. В «Имени розы» трагедия в том, что старый слепой монах Хорхе запрещал смех, потому что смех отменяет страх Божий. Но на страхе царство не построишь. И финал книги, как и жизнь, показывают: без смеха человек перестает быть человеком. Как и без мечты.
Христианство
– не религия роботов, которые только «делают дела». Человек создан с воображением. Им можно грешить (мечтая о чужой жене). Им можно спасаться (мечтая о святости). Запрещать мечту целиком – все равно что запрещать мысль целиком, потому что и ею можно грешить.
Да, Иоанн Лествичник осуждал мечтательность как рассеяние. Но тот же Иоанн говорил о «духовном видении» – фактически, управляемой мечте о Боге. А Григорий Нисский писал о «неустанном устремлении» (эктасис) – когда душа, даже достигнув цели, мечтает о большем. Без этой мечты о бесконечном совершенстве христианская мистика превращается в скучную бухгалтерию добрых дел. Отец Филипп, увы, в своем тезисе слишком упрощает богатую традицию.
Мечтание, способность создавать мысленные образы - это не грех, а способность. Великая способность, данная нам Богом. Грехом становятся содержание и пропорции. Кто-топоэтому ножом убивает, а кто-то ножом вырезает икону.
Запретить мечтать, создавать мысленные образы – все равно что запретить думать, потому что и то, и другое может уводить от реальности. Но без них человек не человек. А именно Бог нам дал свободу воли. И без них – никаких домов, деревьев и воспитанных детей. Потому что сначала их надо вообразить, мечтать о них, представить их мысленный образ в своем мышлении, а потом уже строгать и растить.
