Вы не Бризен, произнёс полковник.
Это прозвучало не вопросом, а приговором. Берестов встретил его взгляд с усмешкой человека, поймавшего за руку карманного вора.
Верно. Но и вы, полковник, не судья, которому дано решать, кто здесь дворянин, а кто раб и быдло.
Де Лакруа словно не услышал ответа. Лицо его исказилось, голос сорвался на высокую, визгливую ноту:
Значит, тайные переговоры, совместный замысел, обещанный выход к французским позициям всё было ложью?
Ложью, придуманной одним из тех русских, которых вы считаете недочеловеками, недостойных говорить на равных с Европой.
И я сам провёл вас через наши посты?
Да. Взбесившаяся чернь, как вы изволили выразиться, прошла через них под вашей защитой.
Полковник дёрнулся, словно получил удар.
Вы воспользовались моим доверием!
Доверием человека, убеждённого, что на русских не распространяется ни хвалёный европейский гуманизм, ни элементарное человеческое уважение.
А затем заставили меня на собственной лошади приехать в русский штаб?
Последнее слово далось де Лакруа особенно тяжело. В нём смешались ярость, унижение и внезапный ужас человека, увидевшего собственную доверчивость со стороны.
Не заставил, ответил Берестов. Вы приехали сами. Потому что не сочли представителя рабской страны способным обмануть цивилизованного европейца.
Вы лгали мне с первой минуты!
Русским плебеям, полковник, как вы изволите нас называть, приходится быть изобретательными, когда господа Европы приходят на их землю с оружием.
Вы дали мне слово!
Нет. Я позволил вам услышать то, что подсказывало ваше высокомерие. Вы были готовы поверить чему угодно, что подтвердило бы вашу версию о русских дураках.
Губы де Лакруа побелели.
Это низость.
Разумеется. Когда хитрость проявляет француз, её называют военным искусством. Когда то же самое делает русский, вы называете это подлостью. Где логика, полковник? Где пресловутая хвалёная европейская логика?
Вы не имеете права говорить со мной подобным образом!
А каким образом я должен разговаривать с человеком, оскорбившем чохом весь мой народ?
На несколько мгновений между ними установилось тяжёлое молчание. Де Лакруа смотрел на Берестова так, словно пытался одним взглядом уничтожить его и вместе с ним собственное унижение. Поручик чувствовал сухость во рту, но теперь уже не от стыда. Слова полковника о русских солдатах всё ещё жгли его изнутри. Перед глазами стоял молящийся егерь с медным образком под воротом, раненый подпоручик, отказавшийся от места на повозке, и сиплый унтер-офицер, отгонявший людей от ручья, хотя сам едва держался на ногах.
Полковник начал Берестов.
Оставьте свои объяснения.
А я и не собирался объясняться. Вы уже всё объяснили сами, когда назвали русских взбесившейся чернью.
Не смейте читать мне нравоучения!
Почему? Вы ведь так охотно поучали меня, какие народы следует считать цивилизованными, а какие состоящими из рабов и быдла.
Замолчите!
Вы хотели узнать, способен ли русский говорить наравне с Европой. Полагаю, теперь ответ перед вами.
Из книги: https://author.today/work/649578