Еженедельная авторская колонка;
Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш»
Эксклюзивно для канала «Два Майора»;
Часть 66
После того как Андрей упал, прошло несколько минут. Я видел, как один боец подполз к нему, перевернул на спину, пощупал шею, потом медленно опустил голову и отошёл в сторону. Он не кричал, не звал санитара, не делал искусственное дыхание. Он просто отошёл и сел на землю, глядя в пустоту. Через некоторое время подошёл сержант, посмотрел на тело, что-то коротко сказал по рации и приказал двоим бойцам оттащить Андрея в тыл окопа, к остальным погибшим. Они взяли его за руки и за ноги, подняли и понесли, и его голова болталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы. Я смотрел на это и чувствовал, как внутри меня разрастается тяжёлая, давящая пустота.
Блокнот Андрея так и остался лежать на земле, у края окопа. Никто не подобрал его, никто не открыл, чтобы узнать, кому он писал и что успел сказать. Он пролежал там до вечера, пока ветер не перевернул страницы, и дождь, который начался ближе к ночи, не размыл чернила. Утром я увидел, как кто-то из бойцов, проходя мимо, случайно наступил на него, и блокнот вдавился в грязь, превратившись в бесформенный комок мокрой бумаги. Я хотел подойти, поднять его, сохранить, но не мог — мы были на наблюдательном пункте, и уходить с позиции без приказа было нельзя. Я просто смотрел, как дождь размывает последние строчки, и думал о том, что где-то далеко, есть женщина, которая ждёт письма от Андрея, и не знает, что он уже никогда его не отправит.
К вечеру дождь усилился, и вместе с ним пришла артиллерия. Снаряды начали ложиться по нашей посадке, и мы вжались в окопы, слушая, как земля вздрагивает от разрывов. Огонь был беспорядочный, но плотный, и я чувствовал, как с каждым разрывом воздух становится тяжелее, как он давит на грудную клетку, не давая дышать. Я лежал на дне окопа, уткнувшись лицом в мокрую глину, и считал разрывы, чтобы не сойти с ума. Один, два, три, четыре... На двадцатом я сбился и просто лежал, слушая, как снаряды рвутся вокруг, как осколки цокают по камням, как кто-то кричит от боли, но я не мог понять, кто именно, потому что все голоса слились в один сплошной стон.
К утру дождь стих, но небо осталось серым, низким, давящим. Мы вылезли из окопов, чтобы осмотреть позиции, и я увидел, что посадка изменилась: деревья стояли ободранные, с обломанными ветками, земля была изрыта воронками, и повсюду валялись куски металла, ветки, какие-то тряпки. Я нашёл место, где лежал блокнот Андрея, но его уже не было — то ли его засыпало землёй, то ли кто-то подобрал, то ли он просто растворился в этой грязи, как и всё остальное. Я стоял и смотрел на пустое место, и чувствовал, как внутри меня что-то умирает. Не резко, не с болью, а медленно, как умирает надежда, когда ты понимаешь, что ничего не изменится, что смерть будет приходить снова и снова, и ты ничего не сможешь с этим сделать.
После завтрака привезли сухпай, но есть никто не хотел. Мы сидели вокруг ящиков, разложенных на земле, и молчали. Кто-то открыл банку тушёнки, но она простояла нетронутой до вечера, пока её не убрали. Я смотрел на парней и видел, что они изменились за эти дни. У них были другие лица, другие глаза, другие движения. Они стали медленнее, тише, как будто из них вынули что-то живое и оставили только пустую оболочку. Я знал, что и сам выгляжу так же, и от этого осознания становилось ещё тяжелее.
Ночью я не мог уснуть. Я лежал в окопе, смотрел в чёрное небо и слушал, как где-то далеко, на пределе слышимости, работает артиллерия. Этот звук больше не пугал меня, не вызывал тревоги. Он стал частью меня, как дыхание, как сердцебиение. Я понял, что привык к войне, и от этого понимания мне стало по-настоящему страшно. Я больше не боялся смерти, не боялся боли, не боялся потерять товарищей. Я боялся только одного: что однажды утром я проснусь и не почувствую ничего. Ни страха, ни горя, ни радости. Только пустоту, которая уже начала заполнять меня изнутри.