Еженедельная авторская колонка;
Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш»
Эксклюзивно для канала «Два Майора»;
Часть 67
Стрельба стихла ближе к ночи, но это была не та тишина, которую мы ждали. Это была тишина заложников, когда ты знаешь, что враг рядом, что он не ушёл, а просто сделал паузу, чтобы перевести дух или сменить позицию, и что в любой момент всё может начаться снова. Мы сидели в трубе, не решаясь выйти, потому что снаружи было темно, а в темноте мы не могли видеть, что нас ждёт, и не могли понять, ушёл ли противник или затаился где-то за дорогой, за кустами, за любым тёмным силуэтом, который мог оказаться человеком с автоматом. Мы ждали серости, той самой серости, которая придёт перед рассветом и позволит нам хоть что-то разглядеть.
В трубе было по-прежнему холодно и сыро. Вода стояла по щиколотку, и я уже не чувствовал ног, они онемели, стали чужими, как деревяшки. Я пытался шевелить пальцами, но не мог понять, слушаются они меня или нет. Спина затекла от неудобной позы, плечо, которым я упирался в бетонную стенку, ныло тупой, тянущей болью. Голова гудела после контузии, кровь из носа остановилась, но во рту остался привкус металла, и я сглатывал его, не в силах избавиться. Штанина, которую я намочил, прилипла к бедру, и от неё шёл холод, который расползался по всему телу, заставляя меня мелко дрожать.
Мы не разговаривали. Каждый сидел в своём углу, насколько это было возможно в трубе, и думал о своём. Я слышал, как кто-то рядом со мной дышит тяжело и хрипло, как будто ему не хватало воздуха, и как другой боец, тот, что был ближе к выходу, тихо матерится сквозь зубы, выпуская пар изо рта. В темноте нельзя было разглядеть лиц, но я знал, что все они, как и я, смотрят в одну точку — на выход из трубы, где ночь постепенно становилась чуть менее чёрной, наливаясь той самой предрассветной серостью.
Я думал о том, что мы стали заложниками не только этой трубы, но и всей этой войны, которая загнала нас сюда, в этот бетонный мешок, и не даёт выйти. Мы ждали серости, как ждут спасения, но в глубине души каждый понимал, что с рассветом придёт не только свет, но и новая опасность, потому что днём нас видно, днём снайперы работают особенно точно, днём артиллерия бьёт прицельно. И всё же мы хотели этого рассвета, потому что в темноте мы были слепы, а слепота на войне страшнее любой пули.
В какой-то момент мне показалось, что я слышу шаги. Я замер, прислушался, и сердце забилось где-то в горле. Шаги были медленные, осторожные, они приближались к дороге, и я почувствовал, как напряглись все, кто был в трубе. Кто-то справа от меня взял автомат на изготовку, и я услышал тихий, почти беззвучный щелчок предохранителя. Шаги стихли. Мы ждали, не дыша, и в этой тишине было что-то такое, от чего кровь стыла в жилах. Потом шаги возобновились, удаляясь, и постепенно растворились в ночи. Мы выдохнули, но напряжение не ушло. Оно осталось, как осадок, как горький привкус во рту.
Ночь тянулась бесконечно. Я то проваливался, то снова возвращался к реальности, и не мог понять, сколько прошло времени. Часы на руке я не носил, а телефон давно разрядился. Я считал вдохи и выдохи, пытаясь успокоиться, но сбивался и начинал снова. В какой-то момент мне показалось, что я слышу голос матери, и я даже открыл глаза, чтобы убедиться, что это не так. В трубе было по-прежнему темно и тихо, только дыхание товарищей и капли воды, стучащие по бетону.
Перед рассветом холод стал невыносимым. Я чувствовал, как он пробирается под куртку, под разгрузку, под одежду, и не было никакой возможности согреться. Я прижимался к стенке трубы, надеясь, что бетон сохранил хоть какое-то тепло, но он был таким же ледяным, как и всё вокруг. Зубы стучали, и я не мог их остановить. Я думал о том, что если мы выживем, если выберемся из этой трубы, то я первым делом постараюсь найти что-нибудь горячее, хоть кружку кипятка, хоть просто тёплую воду, чтобы согреться изнутри.