Еженедельная авторская колонка;
Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш»
Эксклюзивно для канала «Два Майора»;
Часть 44
Машина отъехала, и я еще смотрел ей вслед, видел, как красные габаритные огни мелькают между деревьями, как детская ладошка в последний раз машет из окна. Потом она свернула за поворот, и я выдохнул. Хоть кого-то спасли сегодня. Хоть одна семья уехала от этого ада. Митяй стоял рядом, курил, смотрел в темнеющее небо. «Ну, покатились и мы с тобой», — сказал он без всякой насмешки, скорее с облегчением. Мы уже собрались идти дальше, когда услышали звук. Глухой, тяжелый удар, от которого земля качнулась под ногами. Я знал этот звук. Я слышал его сотни раз. Но сейчас он был другим. Слишком близким. Слишком знакомым.
Митяй побежал первым. Я за ним, спотыкаясь, падая, поднимаясь. В легких кончился воздух, но ноги несли сами. Метров двести по разбитой грунтовке, мимо воронок, мимо обгоревших стволов. Я бежал и думал: нет, только не это. Только не они. Пожалуйста. Когда мы выскочили на поляну, я увидел воронку. Глубокую, черную, дымящуюся. И вокруг нее — то, что еще недавно было машиной. Рваный металл, горящие колеса, куски обшивки разбросаны по кустам. И тишина. Звенящая, страшная тишина, в которой не было ни криков, ни плача. Потому что кричать было некому.
Я подошел ближе. Мои ноги ступали по чему-то мягкому, липкому. Я опустил взгляд. На земле, в луже крови, лежала детская туфелька. Маленькая, розовая, с бантиком. Чуть дальше — женская сумка, разорванная, из нее высыпались какие-то мелочи. И больше ничего. Ни тел, ни лиц, ни рук, которые могли бы обнять. Только мелкие, страшные фрагменты, которые уже никогда не соберешь в человека. Я упал на колени. Меня трясло, в ушах звенело, перед глазами плыли красные круги. Рядом Митяй стоял на четвереньках и молча бил кулаком в землю, раз за разом, пока костяшки не превратились в кровавое месиво.
«Сука!» — заорал я. Голос сорвался, превратился в хриплый, животный крик. «Ебаный в рот!» Митяй поднялся, его лицо было белым, как мел, глаза горели безумным огнем. «Это не наша мина, — сказал он глухо. — Наша бы не рванула здесь. Хохлы. Накидали на отходе. Для мирных. Для таких, как они».
Я посмотрел на то, что осталось от женщины, которая пару минут назад плакала у меня на плече и называла нас спасителями. На то, что осталось от девочки, которая махала мне ручкой. Маленькая ладошка теперь лежала отдельно, в пяти метрах от воронки, пальчики сжаты, будто она все еще кого-то звала. Я не мог на это смотреть. Я закрыл глаза, но картина осталась. Она врезалась в веки, в память, в самое сердце. И тогда во мне что-то оборвалось. Не жалость, не горе — они закончились, когда я увидел эту туфельку. Во мне родилась новая, страшная сила. Ярость. Чистая, черная, не знающая пощады. Мне захотелось не стрелять, не убивать издалека. Мне захотелось найти их. Каждого. Того, кто ставил эту мину. Того, кто знал, что по этой дороге могут поехать мирные. Того, кто не думал о детях, о матерях, о стариках. Я хотел рвать их голыми руками, зубами, ногтями. Хотел смотреть им в глаза, когда они будут умирать, и чтобы в их глазах был тот же ужас, что и у этой девочки в последнюю секунду.
Митяй встал рядом, его дыхание было тяжелым, рваным. «Пойдем, — сказал он. — Пойдем найдем их. Всех». Я кивнул. Мы не стали ничего собирать. Не стали хоронить то, что нельзя похоронить. Оставили все как есть — пусть земля примет.
