О воображаемом Западе, о том, лучше ли в Америке, и соблазне «церковной вестернизации»

О воображаемом Западе, о том, лучше ли в Америке, и соблазне церковной вестернизации

В начале месяца Андрей Медведев опубликовал несколько текстов и реплик к ним о воображаемом Западе как устойчивой химере, сочетаемой с не менее устойчивым мифом там в Америке все лучше, чем у нас (ссылки на тексты: первая, вторая). Андрей Андреевич описывает эти явления применительно к 1980-м, вылившимся в 1990-е, но, что уж говорить, подобные симптомы наблюдались на протяжении истории России неоднократно.

Презрение к иностранцам превращается в безусловное уважение; мы видим в каждом из них своего учителя и наставника; все чужеземное кажется нам прекрасным, все свое дурным. Мы думаем, что только одно рабское подражание может нас сблизить с просвещенными народами, и если в это время между нас родится гений, то не мы, а разве иностранцы отдадут ему справедливость (Загоскин, Рославлев).

Эти размышления иллюстрируются от обратного комичными последствия такого восприятия в период вынужденного отрезвления от него:

Ты не можешь себе представить, как все переменилось в Петербурге: французской театр закрыли, и ни одна русская барыня не охнула. Все наши дамы в таком порядке, что любо посмотреть: с утра до вечера готовят для нас корпию и перевязки; по-французски не говорят, и даже родственница твоя, княгиня Радугина, поверишь ли, братец? прескверным русским языком вот так французов и позорит (там же).

На осмысление этого явления несколько с иной стороны меня натолкнула фраза из прекрасной статьи Е.С.Холмогорова Великое восстание цивилизаций: все 1990-е годы, наряду с вакханалией вестернизации шло обвальное возрождение православной жизни.

В целом, так и было, однако упомянутое православное возрождение сопровождалось, хотя и не массовыми, но довольно яркими и очень настойчивыми попытками вестернизировать саму православную жизнь, вестернизировать Православие. Это движение (окончательно, по крайней мере будем на то надеяться, искоренённое лишь в последние годы) питалось, в частности, страшной нехваткой преемства богословской традиции и даже попросту массовой богословской литературы, которую испытывали тогда духовные школы, да и в целом нехваткой духовной литературы для людей, массово приходящих к Православию. Этот дефицит восполнили через массовые репринты книг богословских и духовно-популярных когда-то изданных в эмиграции.

Возникшее вследствие этого увлечение Парижской школой (если точнее, то Парижско-Крествудской) и, оппонирующей ей заграницей, но с одинаковой щедростью воспринятой в России, Карловацко-Джорданвильской школой, увлечение, порой доходящее до восторга, было обусловлено не мифом о Западе (в данном случае о святой эмиграции) или химерой там лучше, но радостью от возможности в скудном пространстве духовной и богословской литературы (не был даже попросту доступен Закон Божий для детей) получить готовые книги, написанные современным языком.

Именно в упомянутых выше обстоятельствах в определённой среде зародилось и окрепло как некритическое восприятие самих эмигрантских богословских школ, так и восторженное восприятие очень специфического эмигрантского церковного уклада вполне в духе мифа мифом там в Америке (эмиграции) все лучше, чем у нас. Всё это привело к желанию отреформировать Русскую Православную Церковь по образцу этого уклада, а кто-то пошёл и дальше в желании её вестернизировать. Кстати, для автора этих строк, окончательно возвратившегося из эмигрантской среды в конце 1990-х и видевшего как осколки некогда действительно крепкого фарфора эмигрантских богословских школ, так и обречённую дряхлость эмигрантского церковного уклада, эти стремления выглядели дико.

Впрочем, повторюсь, несмотря на высокую активность и даже крикливость, вестернизационное стремление осталось в Церкви маргинальным, а наиболее рассудительные его представители отошли от своих увлечений. Для большинства же, если даже, по широте души, восторженное восприятие порой превращалось в некоторое преклонение, это увлечение быстро ушло и уступило место трезвой оценке положительных сторон и слабостей эмигрантских богословских школ, тем более на фоне начавшегося вскоре издания как дореволюционных церковных авторов, так и сокрытых до поры под спудом богословских трудов советского периода, а также авторов других, не русскоязычных, Православных Церквей. Вкоре зародилось и до сих пор развивается собственная обновленная богословская среда, строящаяся не на заимствованиях, а на сочетании своего с переосмыслением узнанного извне.

Важно обратить внимание на питательную среду возникновения соблазна церковной вестернизации, которая, пожалуй, даже могла бы иметь некоторый успех, если бы не традиционно степенный (когда нужно до медлительности) уклад церковного сознания, не принимающего спешных решений. Питательная среда вестернизации, как и любого преклонения перед чем-то внешним, чуждым, это объективный пробел в восполнении конкретной потребности, одним словом дефицит. Будь то дефицит богословской литературы, качественного кинематографа, профессионально играющих футбольных команд или подлинного общенационального представительства (одной из основ национального государства). И если в описанной выше ситуации предложенная для восполнения дефицита богословская литература не была отравленным яблоком (отравилось меньшинство, скорее к этому изначально расположенное, переевшее яблок вместо комплексного питания), а её пробелы и односторонние закосы были быстро компенсированы, то в иных случаях возникает то самое а в Америке лучше. Это а в Америке лучше бывает объективно справедливо, например в отношении футбольных команд (нет, не в Америке) что, в общем-то, не страшно, хотя порой и обидно. А бывает лживо индуцированное, например в отношении красивой жизни или народовластия, химера, описанная А.А.Медведевым.

Чтобы перебороть чувство а в Америке лучше недостаточно показать лживость навязываемой химеры (и тем более невозможно, когда предлагаемый образ справедлив). А на самом деле в Америке не лучше это только начало ответа. Дефицит от этого никуда не денется. Ответ будет только тогда, когда мы честно сможем сказать: у нас лучше. Чтобы дефицит исчез. Порой даже достаточно не создать, а осмотреться и, удивившись, обнаружить, что у нас это лучшее есть. Надо только его развить.

Это возможно только в чувстве подлинной любви к России, к Русскому народу, к Русской Нации. Даже увидев какой-то её наш недостаток, принять его как факт и стремиться стать лучше. Созидать, чтобы стало лучше всем. Созидать бережно, понимая, что ломка, конечно, недостатки-то уничтожит, но уничтожит и Россию вместе с ними. Созидать из своих сил, от нашей земли, от нашего духа, от нашей веры.

Исповедайте веру во Христа. Храните верность Православной Церкви. Любите Россию.