Еженедельная авторская колонка;
Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш»
Эксклюзивно для канала «Два Майора»
Часть 48
Несмотря на все наши усилия, на то, что мы с Кротом не разгибали спин, работая в подвале без сна и отдыха, спасти удавалось далеко не всех, и это чувство беспомощности, когда понимаешь, что ранение слишком тяжелое и никакие бинты, жгуты или молитвы уже не помогут, въедалось в память хуже любого кошмара. Я помню молодого парня из мотострелковой роты, которого принесли с разорванным осколком животом, и когда я увидел выпадающие петли кишечника и понял, что повреждена печень, внутри всё оборвалось, потому что в полевых условиях, без операционной, без наркоза, без надежды на скорую эвакуацию, шансов у него не было практически никаких, но мы всё равно боролись, пока он не закрыл глаза и не перестал дышать, и Крот, отвернувшись к стене, вытирал слёзы грязным рукавом, а я просто стоял и смотрел на его лицо, еще минуту назад живое, и не мог выдавить из себя ни слова.
Над кем-то мы стояли часами, теряя счёт времени, потому что раненых поступало так много, что подвал превратился в филиал ада, где вместо чертей работали мы, перепачканные чужой кровью, с подгибающимися от усталости ногами, с трясущимися руками и мутнеющим сознанием, но мы не могли себе позволить упасть или закрыть глаза, потому что каждый следующий раненый смотрел на нас с надеждой и требовал помощи. Ноги подкашивались уже к середине вторых суток, но мы продолжали стоять, опираясь на грязные стены, продолжали перевязывать, тампонировать, накладывать шины, продолжали вливать физраствор, чтобы хоть немного поддержать тех, кто потерял слишком много крови, но эвакуации всё не было, потому что артиллерия противника работала по дорогам и перекресткам, простреливая каждый сантиметр, и машины не могли пробиться к нам, чтобы забрать тяжелых.
Именно тогда, когда мы уже почти отчаялись и начали готовить импровизированные носилки, чтобы тащить самых тяжелых на себе, в небе над селом появились они — первые вражеские разведывательные дроны, маленькие, жужжащие, как назойливые насекомые, они висели над нашими позициями, зависали над дворами, заглядывали в окна, и тогда мы еще не знали, насколько сильно эти железные твари изменят ход всей войны, превратив каждый наш шаг, каждое скопление людей и техники в открытую книгу для противника. Мы тогда только догадывались, что эти дроны не просто летают и смотрят, а передают координаты туда, откуда через несколько минут прилетит смерть, и каждый раз, когда мы их видели — а видели мы их всё чаще — внутри всё холодело, потому что мы знали: сейчас начнется, сейчас по нам ударит ствольная артиллерия, и прятаться от нее в этом подвале, с его прогнившими балками и тонким перекрытием, было всё равно что укрываться под листом бумаги.
Так оно и было, каждый раз без исключения: сначала раздавался тихий, противный жужжащий звук, потом кто-то из бойцов кричал «птица», и мы начинали судорожно прятать всё, что могло привлечь внимание, загоняли раненых в углы, накрывали брезентом ящики с медикаментами, замирали в темноте, надеясь, что дрон нас не заметит, но он замечал, зависал, делал круг и улетал, а через пятнадцать, ну через двадцать минут начинался ад. Снаряды ложились всё ближе, и я, стоя над очередным раненым, иглой входя в вену, или тампонируя рваную рану, чувствовал, как земля вздрагивает под ногами, как с потолка сыплется земля, как стены ходят ходуном, и единственное, что я мог сделать, это продолжать работать и надеяться, что очередной снаряд не упадет прямо на наш подвал, не похоронит нас заживо под обломками этого проклятого дома.
Крот за эти дни состарился на десять лет, его живые глаза потускнели, и он уже не шутил, не улыбался, а просто молча выполнял свою работу, подавая мне бинты, ампулы, инструменты, и я видел, как он молится шепотом, когда очередной «прилет» раздавался особенно близко.
