Еженедельная авторская колонка;
Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш»
Эксклюзивно для канала «Два Майора»;
Часть 49
Дни в подвале слились в один бесконечный, серый поток боли и страданий, где утро не отличалось от вечера, а вечер не приносил ни сна, ни отдыха, потому что каждый раз, когда я закрывал глаза на пять минут, меня будил новый крик — еще один раненый, еще одна ампутация, еще одна смерть. Мы с Кротом превратились в тени, механически выполняющие одну и ту же работу: перевязать, вколоть, отложить в сторону того, кто уже не дышит, и снова начать сначала, но паника начала медленно, но верно просачиваться в наши души, потому что запасы медикаментов таяли с каждой минутой, а поток раненых не уменьшался. Я заметил, как мои руки начали дрожать, когда я брал шприц, и как воздух в подвале стал таким плотным, что казалось, его не хватало для дыхания, и каждый вздох давался через силу, как будто лёгкие сжимались от невидимого груза.
В какой-то момент, когда очередная серия взрывов сотрясла стены и с потолка посыпалась земля, я поднял глаза на Крота и увидел в них то, что сам пытался скрыть — животный страх, смешанный с безысходностью, потому что мы понимали, что через несколько часов, а может быть, и минут, нам просто нечем будет помогать, и тогда все эти люди, которые смотрели на нас с надеждой, умрут прямо здесь, в этом сыром, тёмном подвале, и мы бессильны что-либо сделать. Паника накатывала волнами, и я чувствовал, как внутри разрастается холодная пустота, когда к нам принесли ещё одного молодого парня, почти подростка, с перебитой ногой и множественными осколочными, и я понял, что у нас нет ничего.
Разочарование пришло не сразу — оно пробиралось постепенно, как ржавчина, разъедающая металл, и в тот момент, когда я понял, что эвакуация не придёт никогда, что нас бросили здесь, в этом пекле, без поддержки, без подкрепления, без надежды на спасение, внутри меня что-то надломилось. Я выбежал из подвала на несколько секунд, чтобы глотнуть воздуха, и увидел серое, затянутое дымом небо, над которым снова кружил проклятый дрон, жужжащий, как огромная муха, и я смотрел на него и чувствовал, как в груди поднимается ярость, смешанная с полным бессилием, потому что мы не могли его сбить, не могли спрятаться, не могли остановить этот бесконечный поток смертей. Я вернулся в подвал с трясущимися руками и сбитым дыханием, и Крот, взглянув на меня, понял всё без слов, потому что он тоже знал: мы проигрываем, мы на грани, и если завтра не приедет помощь, мы не выдержим, просто сломаемся, как высохшие ветки под тяжестью снега.
Очередной раненый, которого приволокли на плащ-палатке двое запыхавшихся бойцов, был уже без сознания, лицо его было белым, как бумага, и я, посмотрев на него, понял, что даже если бы у нас была полная аптека, мы бы всё равно не успели, потому что кровь хлестала из артерии на шее, и ни жгут, ни тампонада не могли остановить её. Меня вывернуло наизнанку, я упал на колени прямо в лужу чужой крови, и впервые за всё это время позволил себе заплакать — не от слабости, нет, а от того, что мы делали всё возможное и невозможное, мы стояли часами, перевязали сотни ран, спасли десятки, но тех, кого мы теряли, было всё равно больше, и это ощущение бесполезности собственных усилий разрывало душу на части. Крот подошёл ко мне, опустился на корточки и тихо сказал: «Вставай, брат, мы не имеем права ломаться, пока хоть кто-то дышит, мы должны работать, даже если это бессмысленно», но я слышал в его голосе те же нотки отчаяния, что и в моём собственном.
Мы продолжали, потому что выбора не было, но паника и разочарование стали нашими постоянными спутниками, и каждый новый взрыв, каждый новый крик, каждый новый труп, который мы выносили из подвала и складывали во дворе в ряд, укреплял во мне убеждение, что эта война беспощадна ко всем, и что даже самая лучшая медицина бессильна перед её лицом.
