Еженедельная авторская колонка;
Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш»
Эксклюзивно для канала «Два Майора»;
Часть 57
Когда добили последних противников, наступила та самая гнетущая тишина, которую я ненавидел больше, чем шум боя, потому что в ней оставались только мы и наши потери. Мы выносили трупы наших парней из разрушенных домов, из-за обломков стен, из воронок и просто с открытого пространства, где они лежали с тех пор, как упали, и тащили их в одно место, за угол школы, чтобы потом, когда стихнет огонь, их можно было эвакуировать и отправить домой. Мы делали это молча, каждый про себя, потому что говорить было не о чем, и мы просто складывали их в ряд, аккуратно, почти нежно, словно надеясь, что они сейчас откроют глаза и засмеются, скажут, что это шутка, но они не открывали, и их лица были спокойными, почти безмятежными, а мы сидели на земле, курили, передавая друг другу одну пачку на всех, и просто смотрели на них, на наших братьев, которые больше никогда не улыбнутся, не выругаются на погоду и не скажут «всё нормально, братан».
Среди них лежал и командир. Я не знаю, когда именно он погиб, в какой момент боя его настигла та самая пуля или осколок, но когда мы нашли его, он лежал у разбитого крыльца, лицом вниз, и его автомат был всё еще прижат к груди. Мы перевернули его, и я увидел его глаза, открытые и устремлённые в серое небо, и в них было то же самое спокойствие, что и у остальных, словно он уже знал, что это случится, и принял это как неизбежное. Мы отнесли его к остальным и положили рядом с ними, и я смотрел на его лицо, знакомое до каждой морщинки, и не мог поверить, что этого человека, который был для нас отцом, больше нет, что он не прочитает нам очередную лекцию о том, как надо окопы копать, и не скажет своим хриплым голосом: «Пацаны, вы держитесь, я горжусь вами», и в голове у меня была пустота, которую не мог заполнить даже дым сигареты.
Спустя какое-то время к нам привели пленную женщину-медика, которую взяли в том же бою, и она сидела среди нас, бледная, с дрожащими руками, и смотрела на нас с таким страхом, будто мы собирались её убить, но никто даже не думал об этом. Я подошёл к ней, сел рядом и спросил, почему они шли, не прячась, не чувствуя боли, почему они поднимались после того, как их косили из автоматов, и она, немного успокоившись и поняв, что её не тронут, начала рассказывать, что перед каждым серьёзным боем их солдатам вводят специальные препараты, наркотические вещества, которые блокируют чувство страха и боли, и они превращаются в беспрекословных солдат, которые не сдаются, не падают от ран и идут вперёд, пока им не снесут голову или не перебьют позвоночник. Она говорила тихо, почти шёпотом, и в её глазах я видел стыд и отвращение к тому, что она делала, и я понял, что она не была врагом, она была заложницей обстоятельств, и что таких медиков, наверное, было много, и они тоже страдали от этой проклятой войны.
Она сказала, что этот случай не единичный, что такая практика распространена, и что они делают это, потому что считают, что это увеличивает шансы на победу, и я слушал её и понимал, что мы сражаемся не просто с солдатами, а с людьми, которых превратили в машины, в зомби, которые не знают пощады и не чувствуют ничего, кроме приказа, и это делало войну ещё более страшной и бессмысленной. Я кивнул ей и, подойдя к Митяю, который сидел, обхватив голову руками, встал рядом и молча закурил, потому что слова были лишними. Мы уже слышали такие рассказы от других ребят, которые приходили с передовой, из тех самых полей, где они сталкивались с этими существами, которые не умирали, пока им не простреливали голову, и я понимал, что мы должны найти способ бороться с этим, но сейчас, глядя на трупы наших товарищей, я не знал, есть ли у нас на это силы. Мы сидели и курили, и тишина вокруг нас была тяжёлой, как бетонная плита, и я понял, что этот день изменил каждого из нас навсегда, и мы уже никогда не будем прежними.
