О польских восстаниях и советских учебниках
Читаю диссертацию о польских восстаниях конца XVIII – XIX веков в исторической политике СССР после Великой Отечественной войны и до 1989 г., то есть о том, как трактовались польские восстания исходя из характера отношений между СССР и Польшей. Перед историками, безусловно, стояла трудная задача: напряженнейшую историю взаимоотношений, отношения «дружбы и тяжбы», где тяжбы было гораздо больше, представить лишь как общую героическую классовую борьбу польского и русского народов против угнетателей. Поэтому уделялось внимание, прежде всего, восстанию 1863-1864 гг., на примере которого эту совместную героическую борьбу революционеров можно было продемонстрировать, действия графа Муравьева-Виленского трактовались как исключительно жестокие, поляки образца 1830 г. воспринимались как последователи дела декабристов, К. Калиновский был представлен белорусским революционером, Я. Домбровский идеально подходил на роль «правильного» повстанца, ну, а А.С. Пушкин отвечал за дружбу с А. Мицкевичем. Характерно, что о восстании 1794 г. писали мало, только в связи с Т. Костюшко, потому что подавляли восстание войска под командованием «правильного» даже в советской историографии А.В. Суворова: представлять прославленного военачальника «царским карателем» было как-то не очень. Точно так же как-то не очень было писать о том, что император Александр I даровал Царству Польскому широкую автономию и конституцию, зато вполне укладывался в марксистскую схему тезис о нещадной эксплуатации и притеснении поляков, что и привело к восстанию 1830 г.
Соответственно, польские восстания сводились к обычной классовой борьбе, а национализм и русофобия преподносились не как неотъемлемая часть польской идеологии, а как более поздний ее атрибут.
Но это я к чему? Понятно, что данная трактовка русско-польских отношений и польских восстаний была продиктована характером советско-польских отношений после Второй мировой войны, когда нужно было демонстрировать дружбу, а не делать акцент на драматичных моментах истории (причем, история не трактовалась как общая).
Понятно, что историческая объективность приносилась в ущерб политической конъюнктуре и идеологической схеме. Казалось бы, уже давно доминируют другие подходы, уже давно ушла в прошлое марксистско-ленинская идеология как обязательная база научного исследования, уже написано много добротных научных работ о характере российско-польских отношений, о польском взгляде на Россию и о польских восстаниях, точнее, мятежах на территории Российской империи, а в массовом сознании, в головах обывателей, воспитанных на советских учебниках, книгах и кинофильмах, эта схема обосновалась очень крепко. И эти схемы, идеологические мифы изживаются очень медленно. Они уже вросли в сознание на уровне не просто знания, а символа веры, поэтому никакие доводы о том, что все было не совсем так, или совсем не так, не действуют совершенно, вызывая только агрессию и желание во что бы то ни стало сохранить свою веру и привычную картину мира.
Историков, которые создавали эти схемы, уже давно нет, а дело их живет. Это все к вопросу об ответственности историка за то, что он делает. Понятно, советские историки были людьми своего времени, они были зажаты в тиски идеологии. Речь не о них.
Речь о значительной массе современных людей, которые верят в эти мифы, не желая даже задуматься, почему историки так писали, насколько они были объективны? Поэтому в таком восприятии и сегодня Костюшко – герой, Николай I – душитель Польши, а Муравьев-Виленский –вешатель. Так оно проще и привычнее.
Историю надо чтить и уважать, но нельзя тащить ложные и вредные идеологические мифы прошлого (которые активно использует западная антирусская пропаганда) в настоящее и строить на их основе будущее.
