Еженедельная авторская колонка;
Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш»
Эксклюзивно для канала «Два Майора»;
Часть 66
Мы выходили с позиции, на которой просидели несколько дней, и утро встретило нас серостью — той самой плотной, влажной, беззвучной серостью, которая бывает только перед дождём или после него, когда небо сливается с землёй и мир становится плоским, лишённым красок и объёма. Мы шли пешком, потому что машины за нами не пришли, и это было привычно: никто не удивлялся, никто не роптал, просто собрали вещмешки, проверили оружие и двинулись в сторону ближайшей деревни, на окраине которой стояла ферма — наше временное пристанище, место, где можно было перевести дух, почиститься, поесть горячего. Лесопосадка осталась позади, и мы шли по открытому полю, которое простреливалось, но в это утро было тихо, и эта тишина казалась подарком, хотя каждый из нас знал, что она не может длиться долго.
Ферма была уже близко, когда мы услышали первый разрыв. Он грохнул где-то впереди, метрах в двухстах, и мы сразу попадали в грязь, вжимаясь в холодную землю. Следом прилетел второй, потом третий, и я понял, что это не случайный огонь, а прицельный обстрел — снаряды ложились один за другим, с методичной точностью, накрывая ферму и подходы к ней. Калибр был крупный, сто пятьдесят пятые, они рвали землю с такой силой, что воронки получались глубокие, с рваными краями, и осколки разлетались далеко, со свистом, срезая траву и ветки. Мы рванули в сторону дороги, потому что там была труба — бетонная, водопропускная, единственное укрытие на этом открытом пространстве, и я бежал, не чувствуя ног, слыша только собственное дыхание и грохот разрывов за спиной.
В трубу мы забились с трудом, потому что она была узкая, а нас много, и каждый пытался втиснуться как можно глубже, подальше от входа, от света, от осколков. Я оказался в середине, сжатый со всех сторон чужими плечами и спинами, и когда последний боец втиснулся внутрь, стало совсем темно. Вода стояла по щиколотку, ледяная, от неё не было спасения, и я чувствовал, как она просачивается сквозь берцы, как намокают носки, как холод поднимается выше, к коленям. Пахло сыростью, плесенью и гнилью, и этот запах смешивался с запахом мокрой одежды и пота. Снаружи продолжало грохотать, и каждый разрыв отдавался в трубе глухим, низким гулом, от которого закладывало уши и начинала болеть голова.
Мы сидели и понимали, что если снаряд прилетит сверху, прямо в дорогу, под которой проходила труба, то она обвалится, и мы останемся под ней, заживо погребённые, и никто даже не узнает, где нас искать. Эта мысль была такой ясной и такой страшной, что я зажмурился и постарался дышать медленнее, но дыхание сбивалось, потому что воздух был спёртый, тяжёлый, и его не хватало. Артиллерия не утихала. Прошёл час, потом два, потом я перестал считать. Снаряды ложились рядом, некоторые совсем близко, и я чувствовал, как вздрагивает земля, как вибрирует бетон, как с потолка сыплется крошка и песок, забиваясь в волосы, в нос, в горло.
Я увидел, как из носа у меня полилась струйка крови — сначала тонкая, потом сильнее, и я не сразу понял, что это от контузии. Кровь капала на разгрузку, на руки, на бетонный пол, и я смотрел на эти тёмные капли, которые исчезали в грязной воде, и думал о том, что мы здесь уже несколько часов, что связи нет, что никто не знает, где мы, и что если труба обвалится, то нас никто не найдёт. Под вечер очень сильно захотелось в туалет, и я был вынужден, лежа на боку, расстегнуть ширинку и справить нужду под себя по малому. Тёплая влага растеклась по бедру, пропитала штанину, и я почувствовал, как ткань прилипает к коже. Это было унизительно, мерзко, но выбора не было. Я закрыл глаза и постарался думать о чём-то другом, но мысли возвращались к одному и тому же: мы в ловушке, и выхода из неё нет.
