Еженедельная авторская колонка;
Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш»
Эксклюзивно для канала «Два Майора»;
Часть 16
Мокрый снег прилипал к ресницам, превращая мир в грязную акварель. Я стоял, зажав в промерзлых пальцах последнюю сигарету, и пытался прогнать дрожь, пробиравшую до самых костей. Дым обжигал легкие, но это было единственное, что хоть как-то согревало изнутри. Мы только что получили приказ на марш-бросок к новой позиции, оставленной противником. Под ногами хлюпала мерзкая жижа — полурастаявший снег, смешанный с землей и чем-то еще, о чем не хотелось думать. Именно эта грязь заставляла сосредоточиться на себе, отвлечься от недавних потерь — парней, накрытых минометным огнем, пулеметчика, который еще утром делился историями. Их лица уже начали расплываться в памяти, будто стираемые тем же мокрым снегом.
Командир прервал мои мысли, его голос прозвучал хрипло и устало: «Идти смысла нет. Они нас ждут. Плюс мы сейчас по этой жиже еле перейдем — нас просто накроют из всего, что у них есть. Давайте окапываться тут, вызовем артиллерию и дальше будем решать. Латыш, иди осмотри пока что раненых».
Бросив окурок в грязь, я кивнул и двинулся к группе бойцов, сгрудившихся у разбитых бревен. Их силуэты казались призрачными в сплошной пелене снега. Мы направились к ближайшему блиндажу — глубокой, промозглой яме, в метрах шестидесяти от нашего временного укрытия. Спускаясь по скользким ступеням, я заметил на грубо сколоченном столе тарелки с едой. Консервы, хлеб... Они либо ели, когда их застали врасплох, либо оставили нам «угощение» — возможно, отравленное. Слюна предательски наполнила рот, желудок сжался от голода, но я лишь сглотнул и прошел дальше, вглубь.
В блиндаже пахло сыростью, порохом и чем-то кислым — потом, страхом, немытыми телами. На импровизированных нарах, сколоченных из досок, легли трое раненых. Самому молодому, не больше двадцати, пуля пробила бедро. Он не стонал, лишь смотрел в потолок стеклянными глазами, губы его были поджаты до побеления. Двое других — постарше, с осколочными ранениями груди и руки — дышали тяжело, с хрипами. Мы все были до невозможного грязны: глина на униформе, кровь, пропотевшая за недели. В таких условиях любая рана — билет к сепсису. Решение пришло мгновенно: ударная доза — два грамма цефтриаксона каждому. Хватит ли его? Хватит. Надо, чтобы хватило.
Доставая шприцы, я механически, почти не глядя, обрабатывал раны — резал одежду, промывал, накладывал повязки. Руки действовали сами, заученными движениями: тут — тампонада, тут — жгут, здесь — просто антисептик и плотная перевязка. Говорил с бойцами тихо, бессвязно: «Держись, братан. Сейчас все будет». Говорил больше для себя, чтобы заглушить нарастающую тревогу.
Вдруг в блиндаж спустился один из наших, молодой салага, весь взлохмаченный, с глазами, полными паники. «Там это…» — замямлил он, запинаясь. «Да давай уже, не томи!» — бросил я раздраженно, завязывая последний узел. «Ну, в общем, мы опять здесь на позиции, будем ждать, пока группа закрепления подойдет, закрепятся и мы пойдем дальше. То есть у нас есть пара часов отдыха».
Отдых. Это слово прозвучало как насмешка. Какой отдых? Я здесь, в этой вонючей яме, с ранеными, по нам бьют из минометов, наша артиллерия молчит, хотя координаты известны, а небо темнеет с пугающей скоростью. И самое страшное — закрепления нет. Никого. Темнота сгущалась, поглощая остатки дня, а с ней нарастало чувство полной уязвимости. Ты становился слепым котенком в огромном, враждебном мире. Приборы ночного видения разряжены, зарядить негде. Оставалось только слушать. Вслушиваться в каждый шорох снаружи, в каждый отдаленный хлопок, пытаясь угадать: это ветер качает ветку или кто-то крадется в темноте? Снег за стеной поглощал звуки, делая тишину еще более зловещей. И в этой давящей, слепой тишине мы ждали. Ждали, что будет дальше.
