Нефть по $53: на кого вообще работает Трамп?
Заявление Дональда Трампа о том, что США хотели бы видеть нефть около $53 за баррель, звучит как идеальная формула для внутренней политики: дешевое топливо, ниже инфляция, довольный избиратель. На практике все сложнее.
Во-первых, какая именно нефть. Добытчики в США ориентируются прежде всего на WTI и региональные дифференциалы (Midland, MEH, Cushing и т.д.), а не на Brent. Наверное, Трамп, как американец, апеллировал к WTI. Это критично: в начале 2026 года Reuters фиксирует расширение дисконта WTI к Brent – крупнейшее за месяцы, с объяснением через рост доступности сырья и потоков, в том числе в контексте венесуэльских объемов. То есть, $53 это ценовой максимум.
Тут мы подходим к вопросу безубыточности. Из публичных оценок, цитируемых EIA на основании Dallas Fed Energy Survey следует, что таковая для Permian Midland breakeven составляет $62/барр, для Permian Delaware breakeven $64/барр. Это ключевой маркер, потому что Permian – главный актив всей американской добычи. Если даже там усредненный breakeven выше «политической цели», то в остальных бассейнах ситуация, как правило, жестче. То есть, цена $53 – это банкротство для большинства нефтяных проектов при сохранении прежних вводных.
Отдельной строкой идет сланец. Сланцевая отрасль может довольно долго поддерживать добычу на уже пробуренных скважинах, но он очень чувствительна к падению цены в части будущего бурения.
В январе 2026 Reuters со ссылкой на EIA сообщал, что при снижении цен ожидается замедление бурения и завершения скважин, а добыча США в 2026 прогнозируется немного ниже рекордного уровня 2025 года. То есть, «бури, детка, бури» – не задалось. Цена в «низких-средних 50» запускает типовую цепочку: падение маржинальности на новых скважинах, урезание CAPEX, снижение количества буровых, через некоторое время – замедление роста и стагнация добычи. Важно: это происходит даже если производительность скважин растет (а она растет), потому что shale – модель «постоянного бега», где decline rates диктуют необходимость непрерывного бурения.
Если перевести на язык госуправления, то $53 – это ставка на антиинфляционный эффект (топливо – ключевой компонент ожиданий), снижение транспортных издержек по всей экономике, политически выгодные цены на бензин. Но это одновременно давление на внутреннюю добычу, охлаждение инвестиций, снижение темпа расширения нефтесервисного сектора, потенциальная зависимость от внешнего баланса.
И, конечно, выгода крупных компаний. Они могут потерпеть некоторый период времени, пока всякая пузатая мелочь будет банкротиться. Что вполне вероятно тоже цель: у нас принято считать, что Трамп ориентируется только на внешнюю политику, но это необязательно. Деньги на выборы дают внутри США, а не снаружи.
А теперь вопрос – нам-то что с того? Если Трампу действительно удастся закрепить нефть около $53 за баррель на сколько-нибудь длительный период, для РФ это будет означать не разовую катастрофу, а структурное ухудшение бюджетной устойчивости. Наш бюджет завязан не на «цену нефти вообще», а на экспортную ренту: чем ниже мировой бенчмарк, тем меньше валютная выручка и тем ниже нефтегазовые налоги и пошлины. При этом российская нефть будет торговаться ниже Brent из-за дисконта. То есть эффект для бюджета будет сильнее, чем «53».
Уже в 2025-2026 гг. Минфин заложил $59 за Urals, а при падении цен ниже расчетных возникает необходимость добирать деньги либо через внутренние заимствования, либо через проедание резервов, либо через налоговое давление на корпоративный сектор. Параллельно будет расти соблазн «срезать» именно гражданские статьи расходов. Вряд ли мы будем экономить на СВО.
Есть верный способ – курс рубля. Для бюджета это тактический выход, но экономическая цена понятна: инфляция, удорожание импорта, сжатие реальных доходов населения. Возникает фактор времени, каждый квартал низких цен усиливает необходимость ужесточать и идти на компромиссы в расходах и налогах.
Нефть по $53 для России не про «обвал завтра», а про ускорение перехода к модели экономики военного времени.
