Соображения о будущем Ирана. Часть первая
Если допустить сценарий тяжёлой дестабилизации Ирана (то есть, комбинацию удара извне, элитного раскола, массовых беспорядков и паралича центра), то «перекройка» страны и региона будет идти не по картинке «сменили режим — вернули шаха провели выборы», а по более жесткой логике: кто контролирует силовые ресурсы, нефть/газ, границы и коридоры. Именно поэтому монархии Залива сегодня предупреждают США: удар по Ирану может запустить цепную реакцию на нефтяных рынках и в региональной безопасности.
На севере Ирана живёт крупное азербайджаноязычное население. Оценки плавают (в Иране нет этнического ценза), но в академических и правозащитных источниках регулярно встречается диапазон, который легко укладывается в вашу рамку «10–15 млн как минимум»: например, Minority Rights Group даёт оценку около 16% населения, при общей численности населении Ирана 80 +. Иранские источники часто говорят о 15–20 млн азербайджанцев, в то время как азербайджанские завышают сильнее, то есть, можно говорить даже «от 15 млн».
Курдский фактор структурно иной: курды живут компактно по западной дуге, у границы с Турцией и Ираком. EUAA оценивает их как примерно 10% населения и подчёркивает концентрацию в приграничных горных регионах. В условиях слабого центра это быстро превращается в вопрос «безопасностной географии»: связь с Иракским Курдистаном и трансграничными сетями делает запад Ирана естественным кандидатом на зону полуавтономии — даже если никто её формально не признаёт. Примерно как отдельные северные части Сирии.
Отсюда главный вывод: сам факт наличия больших групп не гарантирует сепаратизм, но гарантирует другое — в момент распада государства эти территории становятся местом, где внешние игроки получают максимальную «точку входа» через снабжение, убежища, финансы и информационные каналы.
Именно поэтому в реальном планировании Анкара будет думать прежде всего о том, как не допустить усиления курдского контура (по логике своей национальной безопасности), а Баку и, шире, тюркский мир — о том, как капитализировать культурно-языковую близость без прямого лобового вмешательства (которое слишком рискованно).
Внутри Ирана возможны три базовые «опоры», но они не равны по влиянию.
Клерикальная вертикаль (аятоллы) — это источник легитимности режима, но в кризис она уязвима: если улица и элиты перестают верить в «сакральную» основу власти, духовный ресурс превращается в объект атаки, а не защиты.
КСИР — институция, созданная именно как страховка режима. У него есть собственные силы, разведка, “Басидж”, а также внешнеоперационный контур (вроде «Кудс»), что делает КСИР игроком не только внутренней, но и региональной войны.
Армия — более «классическая» сила, исторически менее политизированная и значительно менее влиятельная в центрах принятия решений, чем КСИР, она сильнее численно, но слабее институционально.
Отсюда следует неприятная, но логичная конструкция распада: если клерикальная легитимность трескается, а централизованное управление рушится, КСИР часто становится не частью государства, а государством внутри государства, способным удерживать ключевые узлы (Тегеран, стратегические объекты, ракетную и внутреннюю безопасность), тогда как армия может пытаться позиционировать себя как «национальный» стабилизатор — но с меньшими политическими рычагами.
И это как раз причина, почему даже противники Тегерана боятся «чистого» коллапса: в результате можно получить не либеральный Иран, а Иран КСИР — более жёсткий, более милитаризованный и более экспортирующий риск.
Вторая часть тут.
