Еженедельная авторская колонка;
Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш»
Эксклюзивно для канала «Два Майора»;
Часть 52
Школа превратилась в нечто среднее между госпиталем, перевалочным пунктом и просто местом, где собирались те, кому повезло выбраться из этого ада живыми, и каждый день, каждую ночь сюда прибывали машины с ранеными, с теми, кто еще мог говорить, и с теми, кого уже несли молча, накрыв брезентом. Я оставался здесь, помогая сортировать раненых, отправляя самых тяжелых в тыловой госпиталь, а тех, кто мог держать оружие, обратно на передовую, хотя внутри меня разрывалось от понимания, что многих из них я отправляю на верную смерть. Каждый вечер я выходил на крыльцо школы, смотрел в сторону того самого открытого поля, за которым лежала проклятая деревня, и вслушивался в гул артиллерии, пытаясь угадать, где сейчас Митяй, жив ли он, держится ли, и каждый раз, когда разрывы становились особенно плотными, я сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, и шептал проклятия, обращенные в пустоту.
Однажды ночью, когда я уже почти не ждал вестей, в школе появился парень из нашей роты, тот самый, который уходил с Митяем в накат, и я узнал его по разбитому автомату и по грязи, которая засохла на его лице коркой. Он сказал, что Митяй жив, что он командует группой, которая закрепилась на окраине села, но что хохлы подтянули резервы и теперь обстреливают их из минометов каждые полчаса, и что связи с командованием почти нет, и что они держатся только на честном слове и на остатках боеприпасов. Он передал мне записку от Митяя, вырванный из тетради листок, на котором было написано всего несколько слов, но они грели меня больше, чем любой долгий разговор: «Живы пока, держимся, не дрейфь, братан. Ты тоже там держись. Как вернусь — выпьем чай в той школе». Я засунул эту записку под бронежилет.
Тем временем мотострелки, которые трижды в день пытались штурмовать ту самую деревню, начали нести потери, и я видел их, когда они возвращались, разбитые, измотанные, с пустыми глазами, и они рассказывали, что поле длиной в три километра стало их личным адом, потому что каждый метр простреливался, и не было ни одного укрытия, ни одной воронки, за которой можно было бы укрыться, и они шли, пригибаясь, падая, поднимаясь и снова падая, пока кто-то из них не добирался до края деревни, чтобы тут же быть скошенным очередной пулеметной очередью. Я слушал их и чувствовал, как внутри растет глухая, безысходная злоба на эту войну, на то, что людей посылают на верную гибель без поддержки, без нормальной артиллерийской подготовки, и понимал, что они не смогут взять это село, если что-то не изменится, если не подойдет помощь или если кто-то не совершит невозможное.
Однажды утром, когда я сидел в кабинете и перебирал оставшиеся медикаменты, пытаясь понять, хватит ли их на следующую партию раненых, я услышал за окном знакомый звук — низкий гул моторов, и когда я выглянул, то увидел колонну нашей техники, которая медленно, но уверенно двигалась в сторону той самой деревни. Среди них были и танки, и БТРы, и тяжелые самоходные установки, и я понял, что командование наконец приняло решение, что они пошлют туда броню, чтобы проложить дорогу пехоте, чтобы дать парням шанс пройти эти проклятые три километра. Сердце мое забилось быстрее, потому что я знал, что если техника пройдет, то Митяй и его группа смогут удержаться, а если нет — то они останутся отрезанными, и никто уже не сможет им помочь. Я смотрел на уходящие машины и не мог оторвать взгляда, и в тот момент я понял, что надежда — это единственное, что остается у нас, когда все остальное уже потеряно. И я продолжал ждать, продолжать работать, продолжать верить, что этот день принесет нам удачу, и что Митяй вернется живым, и мы снова сядем на крыльце школы, закурим и скажем друг другу: «Ну что, братан, мы выжили».
