7 ноября - не только день Русской революции. Петроград в ноябре 1917-го стал первой костяшкой домино. За следующие пять лет рухнули еще три империи: Германская, Австро-Венгерская, Османская. Колоссальные проблемы с внутренней стабильностью имели Британия и Франция, что заставило их пойти на радикальные реформы. Карта, по которой мы до сих пор спорим о границах, нарисована тогда.
Но важнее карты ответ. Промышленная революция выдернула миллионы людей из деревни, где всё было понятно, и бросила в цех и в окоп, где не было понятно ничего. Человек спрашивал: кто я, почему я такой, зачем всё это. Старые элиты отвечали про трон, алтарь и сословия. Ответ даже не устарел, его просто не слышали.
Большевики ответили убедительно, как не крути. А дальше случилось интересное: отвечать стали и те, кто большевиков боялся. В 1919 году победители Первой мировой в Версале учреждают Международную организацию труда и пишут в её уставе, что прочный мир возможен только на основе социальной справедливости. Восьмичасовой рабочий день: Россия 1917, Германия 1918. Женщины голосуют: Россия 1917, Британия и Германия 1918, США 1920. Потом Новый курс, доклад Бевериджа про 5 главных проблем: безделье, невежество, болезни, нищету и бедность.
В итоге - концепция социального государства. Жильё, больница, школьная парта и тарелка супа - не товар, а социальная необходимость и обязанность тех, кто управляет, перед теми, кем управляют. Сегодня с этим не спорят даже самые упоротые праваки. Американцы про медицину ещё спорят, но сторонники того, что «чертовы коммунисты не заставят нас лечить бедняков» вяло отбрехиваются, ведя арьергардные бои в рамках явно проигранного дела.
Что меняется? Ответы 17-го стояли на одной опоре - на труде. Ты работаешь, значит, тебе положена доля. ИИ бьёт ровно в эту опору. Если твой труд не нужен, на чём держится твоё право на больничку и суп? Поколениями элиты на этот вопрос не отвечали: он не стоял. Нынешние, судя по всему, не заметили, что он снова в повестке.
На этой неделе Кремниевая долина проиграла свой маленький Аустерлиц. Сотни миллионов в суперПАКи, лучшие мозги планеты, на выходе прошли 39 местных голосований за ограничение ИИ и дата-центров из 40. Nasdaq потерял больше 2 трлн долларов. Маск, потративший на выборы почти полмиллиарда, получил на сдачу минус 10% по Tesla. Вывод прекрасен: президент Meta (то ли запрещённая, то ли нежелательная) сказала, что индустрии надо больше стараться продать ИИ как хорошую идею. Продать. Людям, которые спрашивают, кто они и зачем они теперь, предлагают презентацию.
Европейские элиты проигрывают выборы одни за другими и объясняют избирателю, что за каждой неудачей стоят ужасные русские. Судя по настроению в Германии, Франции, Италии и Британии выборами с таким способом объяснений дело рискует не ограничиться.
Есть, кстати, ответ, который элиты любят больше всех, - традиция и культурная война. «Мы всегда», «мы никогда», главное — сберечь уникальность души и пути. И это работает. В спокойные времена, когда завтра похоже на вчера, традиция вполне убедительно отвечает на вопрос «кто я». Но когда времена становятся неспокойными, она работать перестаёт: человек спрашивает уже не «кто я», а «что со мной происходит и чем, блин, это кончится». Так было в 1917-м, так будет и сейчас.
У человека нейросеть на работе, алгоритм в кармане, дата-центр за забором, камеры и контроль фиксируют каждый его хрюк, потому он хочет понять, как это устроено и где в этом место для него. Ему нужна связная картина мира, в которой технологии объяснены, а не заговорены. «Мы всегда» хорошо звучит со сцены, зал даже хлопает. Но когда "всегда" начинает рваться на глазах, этого мало. Помимо традиции и культурной войны нужен другой набор ответов: про труд, про место человека рядом с машиной, про то, что ему положено, когда его работа больше не нужна.
Вэнс, как дядька молодой, судя по его выступлению после катастрофы республиканцев, это понял первым. До Европы, как обычной, так и восточной, такое понимание всегда доходит вторым темпом. Хорошо бы в этот раз не на нашем примере учились "как не надо".
