О воображаемом Западе, о том, лучше ли в Америке, и соблазне «церковной вестернизации»
В начале месяца Андрей Медведев опубликовал несколько текстов и реплик к ним о «воображаемом Западе» как устойчивой химере, сочетаемой с не менее устойчивым мифом «там в Америке все лучше, чем у нас» (ссылки на тексты: первая, вторая). Андрей Андреевич описывает эти явления применительно к 1980-м, вылившимся в 1990-е, но, что уж говорить, подобные симптомы наблюдались на протяжении истории России неоднократно.
Презрение к иностранцам превращается в безусловное уважение; мы видим в каждом из них своего учителя и наставника; все чужеземное кажется нам прекрасным, все свое — дурным. Мы думаем, что только одно рабское подражание может нас сблизить с просвещенными народами, и если в это время между нас родится гений, то не мы, а разве иностранцы отдадут ему справедливость (Загоскин, Рославлев).
Эти размышления иллюстрируются от обратного комичными последствия такого восприятия в период вынужденного отрезвления от него:
Ты не можешь себе представить, как все переменилось в Петербурге: французской театр закрыли, и — ни одна русская барыня не охнула. Все наши дамы в таком порядке, что любо посмотреть: с утра до вечера готовят для нас корпию и перевязки; по-французски не говорят, и даже родственница твоя, княгиня Радугина, — поверишь ли, братец? — прескверным русским языком вот так французов и позорит (там же).
На осмысление этого явления несколько с иной стороны меня натолкнула фраза из прекрасной статьи Е.С.Холмогорова «Великое восстание цивилизаций»: «все 1990-е годы, наряду с вакханалией вестернизации шло обвальное возрождение православной жизни».
В целом, так и было, однако упомянутое православное возрождение сопровождалось, хотя и не массовыми, но довольно яркими и очень настойчивыми попытками вестернизировать саму православную жизнь, вестернизировать Православие. Это движение (окончательно, по крайней мере будем на то надеяться, искоренённое лишь в последние годы) питалось, в частности, страшной нехваткой преемства богословской традиции и даже попросту массовой богословской литературы, которую испытывали тогда духовные школы, да и в целом нехваткой духовной литературы для людей, массово приходящих к Православию. Этот дефицит восполнили через массовые репринты книг — богословских и духовно-популярных — когда-то изданных в эмиграции.
Возникшее вследствие этого увлечение «Парижской школой» (если точнее, то «Парижско-Крествудской») и, оппонирующей ей заграницей, но с одинаковой щедростью воспринятой в России, «Карловацко-Джорданвильской школой», — увлечение, порой доходящее до восторга, — было обусловлено не мифом о «Западе» (в данном случае о «святой эмиграции») или химерой «там лучше», но радостью от возможности в скудном пространстве духовной и богословской литературы (не был даже попросту доступен «Закон Божий» для детей) получить готовые книги, написанные современным языком.
Именно в упомянутых выше обстоятельствах в определённой среде зародилось и окрепло как некритическое восприятие самих эмигрантских богословских школ, так и восторженное восприятие очень специфического эмигрантского церковного уклада — вполне в духе мифа мифом «там в Америке (эмиграции) все лучше, чем у нас». Всё это привело к желанию «отреформировать» Русскую Православную Церковь по образцу этого уклада, а кто-то пошёл и дальше в желании её «вестернизировать». Кстати, для автора этих строк, окончательно возвратившегося из эмигрантской среды в конце 1990-х и видевшего как осколки некогда действительно крепкого фарфора эмигрантских богословских школ, так и обречённую дряхлость эмигрантского церковного уклада, эти стремления выглядели дико.
Впрочем, повторюсь, несмотря на высокую активность и даже крикливость, «вестернизационное» стремление осталось в Церкви маргинальным, а наиболее рассудительные его представители отошли от своих увлечений. Для большинства же, если даже, по широте души, восторженное восприятие порой превращалось в некоторое преклонение, это увлечение быстро ушло и уступило место трезвой оценке положительных сторон и слабостей эмигрантских богословских школ, тем более на фоне начавшегося вскоре издания как дореволюционных церковных авторов, так и сокрытых до поры под спудом богословских трудов советского периода, а также авторов других, не русскоязычных, Православных Церквей. Вкоре зародилось и до сих пор развивается собственная обновленная богословская среда, строящаяся не на «заимствованиях», а на сочетании своего с переосмыслением узнанного извне.
Важно обратить внимание на питательную среду возникновения соблазна «церковной вестернизации», которая, пожалуй, даже могла бы иметь некоторый успех, если бы не традиционно степенный (когда нужно — до медлительности) уклад церковного сознания, не принимающего спешных решений. Питательная среда «вестернизации», как и любого преклонения перед чем-то внешним, чуждым, — это объективный пробел в восполнении конкретной потребности, одним словом — дефицит. Будь то дефицит богословской литературы, качественного кинематографа, профессионально играющих футбольных команд или подлинного общенационального представительства (одной из основ национального государства). И если в описанной выше ситуации предложенная для восполнения дефицита богословская литература не была отравленным яблоком (отравилось меньшинство, скорее к этому изначально расположенное, переевшее яблок вместо комплексного питания), а её пробелы и односторонние закосы были быстро компенсированы, то в иных случаях возникает то самое «а в Америке лучше». Это «а в Америке лучше» бывает объективно справедливо, например в отношении футбольных команд (нет, не в Америке) — что, в общем-то, не страшно, хотя порой и обидно. А бывает лживо индуцированное, например в отношении красивой жизни или народовластия, — химера, описанная А.А.Медведевым.
Чтобы перебороть чувство «а в Америке лучше» недостаточно показать лживость навязываемой химеры (и тем более невозможно, когда предлагаемый образ справедлив). «А на самом деле в Америке не лучше» — это только начало ответа. Дефицит от этого никуда не денется. Ответ будет только тогда, когда мы честно сможем сказать: «у нас — лучше». Чтобы дефицит исчез. Порой даже достаточно не создать, а осмотреться и, удивившись, обнаружить, что у нас это лучшее есть. Надо только его развить.
Это возможно только в чувстве подлинной любви к России, к Русскому народу, к Русской Нации. Даже увидев какой-то её — наш — недостаток, принять его как факт и стремиться стать лучше. Созидать, чтобы стало лучше всем. Созидать бережно, понимая, что ломка, конечно, недостатки-то уничтожит, но уничтожит и Россию вместе с ними. Созидать из своих сил, от нашей земли, от нашего духа, от нашей веры.
Исповедайте веру во Христа. Храните верность Православной Церкви. Любите Россию.
